Мой муж спит с ведьмой, моя дочь родила дурачка, а я вернулась с того света, чтобы оставить на столе своё обручальное кольцо
Владислав никогда не пытался отыскать в памяти тот конкретный миг, тот роковой излом, после которого рассудок его супруги начал медленно и неотвратимо погружаться во тьму. А ведь когда-то, в далекой юности, буря чувств к ней захлестывала его с головой. Он, тогда еще молодой и пылкий, был готов на сумасшедшие поступки ради ее внимания — дрался на деревенских танцплощадках с заезжими кавалерами, добивался ее руки, выпивая с отцом, царство ему небесное, не одну бутылку крепчайшего самогона.
Маргарита с самого начала была не такой, как все. В ее осанке, в каждом движении чувствовалась особая стать, а красота ее была какой-то иноземной, режущей глаз, непривычной и оттого еще более манящей. Держалась она всегда гордо и неприступно, словно царевна из старинной сказки, прекрасно осознающая свою власть над мужскими сердцами. И все же, вопреки ожиданиям многих, она выбрала его, простого и надежного Влада.
В начале семидесятых, после нескольких лет брака, случилось долгожданное — она понесла. По деревне поползли шепотки, будто бы Маргарита наведывалась к старой знахарке, что жила на отшибе, пила горькие настои из таинственных трав, над которыми старуха ворожила в ночи новолуния. Владислав отмахивался от этих сплетен, считая их порождением черной зависти. Маленький мальчик, их первенец, прожил лишь несколько дней и умер, не вынеся тягот этого мира. Возможно, именно тогда в душе его жены что-то надломилось, дала трещину та хрустальная уверенность, что всегда была ее щитом. Муж изо всех сил старался утешить ее, окружить заботой, и вскоре она снова забеременела, подарив ему на этот раз дочь, которую нарекли светлым именем — Светлана.
Шли годы, и с годами в характере Маргариты начала проступать едкая, разъедающая душу хандра. Все вокруг стало не таким: еда безвкусной, солнце тусклым, а песни – фальшивыми. Собственное отражение в зеркале, некогда бывшее источником бесконечной гордости, теперь вызывало лишь раздражение и тоску. Увядающая красота становилась ее наваждением. В своих бедах она винила маленькую дочь, с горькой иронией заявляя, что та, еще будучи в утробе, забрала себе всю ее былую прелесть. Но самым тяжелым испытанием стала болезненная, доходящая до абсурда ревность, над которой уже открыто смеялась вся деревня. Она могла вломиться к нему на работу средь бела дня, с дикими глазами обыскивая его кабинет. Она обнюхивала его одежду, ворошила карманы, закатывала громкие, унизительные сцены, выставляя и себя, и ни в чем не повинного супруга на всеобщее осмеяние. И стал тогда Владислав искать утешение на дне стакана, а где появляется горькое пьянство, там, как известно, недалеко и до других, более тяжких прегрешений.
Светлане едва исполнилось три года, когда случилось то, о чем деревня потом вспоминала долгие годы. Маргарита, с силой вцепившись в тонкую ручку дочери, потащила ее по пыльной улице к дому той, кого считала своей разлучницей. Проходя мимо соседских окон, она выкрикивала в пространство свои страшные угрозы, голос ее резал воздух, как нож. Она грозилась расправиться с «подколодной гадиной», вырвав ей «все до единого волосенки». А своего «блудливого пса-мужа» обещала исподтишка отравить, да так, чтобы тот «сперва всю свою гнилую подноготную на свет изрыгнул». Соседи, движимые низменным любопытством, не смогли удержаться от зрелища, и к тому моменту, как обезумевшая женщина достигла нужного дома, за ней плелась уже целая толпа зевак.
Владислав в тот час и вправду находился в том доме, пребывая в забытьи после мимолетных утех, его голова покоилась на пышной груби его избранницы. Выходить на суд толпы он, разумеется, не собирался. Они забились в дальний угол горницы, заткнув уши ладонями, пытаясь отгородиться от разворачивающегося за дверью кошмара. Но вдруг Владислав, застыв от ужаса, различил в общем гвалте тонкий, знакомый до боли плач — кричала его дочь, его Светлана. Обезумевшая мать, не в силах выместить ярость на взрослых, обрушила весь свой гнев на беззащитного ребенка, с силой выкручивая девочке руку.
— Да что ж ты за тварь такая! — вырвалось у него, и он, не помня себя, выскочил во двор, бросив на ходу перепуганной подруге приказ запереть дверь на все засовы.
— Вон он, добрые люди, полюбуйтесь на нашего героя-любовника! А ну-ка, где же твоя пассия? Лидия! Выходи, в очи твои смотреть хочу! — визжала Маргарита, ее лицо было искажено гримасой настоящего безумия.
Владислав медленно подошел к жене, его собственные руки дрожали.
— Отдай мне ребенка, — тихо, но очень четко произнес он и уже потянулся, чтобы взять дочь на руки.
Но в тот же миг Маргарита резко дернула девочку на себя, и снова воздух прорезал детский, полный боли вопль. И тут один из мужчин, стоявших неподалеку, не выдержав этого зрелища, решительно шагнул вперед и отвесил Маргарите такую звонкую оплеуху, что та, не издав ни звука, рухнула на пыльную землю.
— Прости, милая, — смущенно пробормотал он рыдающей на руках отца Светлане и, не в силах смотреть людям в глаза, поспешно ретировался.
Люди, что еще минуту назад пришли позлорадствовать, теперь смотрели на Владислава с нескрываемым сочувствием. После этого случая он твердо вознамерился подать на развод и через суд оставить дочь у себя. Однако Маргарита, словно очнувшись от долгого кошмара и осознав весь ужас содеянного, приползла к его порогу, упала на колени перед ним и маленькой дочерью и долго, истерично вымаливала прощения, осыпая поцелуями распухшую детскую ручку. И он, видя этот поток искренних, как ему тогда показалось, слез, дрогнул и поверил. В травмпункте, куда он повел девочку, Владислав соврал, смущенно опустив глаза, будто бы имел место простой бытовой несчастный случай. Пожилой доктор лишь многозначительно покачал головой и ничего не сказал.
Впоследствии он еще не раз горько пожалеет о своей минутной слабости, потому что, когда развод был наконец оформлен, суд, невзирая на все его доводы и даже на слезы самой девочки, оставил Светлану с матерью. Что пришлось пережить хрупкой детской душе в последующие годы, можно лишь смутно догадываться. Она часто сбегала из дому и находила приют у отца, пережидая там периоды материнской ярости. Маргарита же, казалось, забывала, что они больше не муж и жена, и принималась ломиться в его новый дом, осыпая градом проклятий и его самого, и «всех его потаскух».
Но вот жизнь Владислава сделала новый вит — он женился во второй раз. Его избранницей стала женщина из города, приехавшая в село по распределению работать ветеринаром. Местные же женщины, наслышанные о буйном нраве его бывшей, предпочитали держаться от него подальше. Новая жена, Инга, была тихой и замкнутой, и она отнюдь не горела желанием сближаться с его дочерью от первого брака. Светлана, тонко чувствующая любое напряжение, быстро это уловила и постепенно перестала бывать в их доме.
Повзрослев, девочка стала все чаще пропадать из дому, ночуя то в чужих сеновалах, то у таких же, как она, неустроенных подруг. Однажды вечером она все же постучалась в отцовскую дверь.
— Света! — обрадовался он, широко распахнув створки. — Заходи, родная, я несказанно рад тебя видеть! Где же ты пропадала все это время?
Девушка переступила порог и опустила глаза, словно разглядывая узор на половике.
— А где твоя Инга? — тихо спросила она.
— В лавку сбегала, за хлебом. Ты лучше расскажи, как твои дела? Почему забыла дорогу к отцу?
— Пап, я… мне нужны деньги. Дай, пожалуйста.
— Конечно, без вопросов. Сколько? — мужчина сразу же достал потертый кошелек, раскрыл его и протянул дочери несколько хрустящих купюр.
— Хватит?
— С лихвой. Мне только до города и обратно.
— А зачем в город? Хочешь, я тебя отвезу на телеге?
— Не надо, — Светлана снова уставилась в пол, — спасибо, папа. Я, наверное, пойду.
— Постой же! Дай хоть на тебя поглядеть вдоволь! Ну как ты? Как… мать твоя?
— Все по-старому. Тебя поминает каждый день недобрым словом. Твою Ингу убить грозится.
Отец нахмурился, в его глазах мелькнула тревога.
— Бросает слова на ветер, как всегда?
— А разве она когда-нибудь шутила? — дочь подняла на него взгляд, и в ее глазах он увидел недетскую, старую усталость.
— Господи, Светочка, да оставайся ты у нас, не возвращайся туда!
— Твоей жене я не нравлюсь, — без обиды и пафоса, просто как факт, констатировала девушка.
— Вздор! Она просто тебя не знает, побаивается немного. У вас же скоро… — он запнулся, — у нас с ней скоро ребеночек появится, не знаю пока, кто. Всё обязательно наладится!
Девушка вздрогнула, будто от внезапного толчка.
— Ты что, не рада? — удивился он.
— Рада. Я бы и тебя порадовала, сообщив, что у тебя скоро будет внук или внучка, но…
Владислав уставился на дочь, пытаясь прочитать на ее лице скрытый смысл. И вдруг до него дошло, ледяной волной прокатившись по всему телу:
— Света, так ты тоже… в положении?
— Все правильно понял, пап. А чтобы избавиться от этого… нужна бумага от родителей. Матери я ничего говорить не стану. Ты подпишешь?
— Вот еще чего выдумала! Чтобы я своему же кровинке… Нет, даже не проси, — в ужасе замотал он головой, — кто он? Скажи мне, я с ним по-мужски поговорю.
— Нет! Умоляю, не нужно никаких разговоров, прости. Позор несусветный. Ладно, я как-нибудь сама. Теперь у меня есть средства! — она попыталась улыбнуться сквозь навернувшиеся слезы и резко развернулась к выходу. — Пока, папа.
— Не делай этого, дочка! Умоляю, не губи дитя! Я сам воспитаю своего внука, как родного! — Владислав схватил ее за рукав, но тут же, вспомнив, как когда-то дернула ее мать, разжал пальцы, будто обжегшись.
— Пап, ты что? Это ты… плачешь? — изумленно прошептала девушка.
Он отвернулся, но по напряженным, вздрагивающим плечам она все поняла. И тогда она, как в далеком беззаботном детстве, обняла его, прижалась к его груди, и они плакали вместе — седовласый отец и его юная, не по годам уставшая дочь.
Ради спокойствия своей новой семьи Владислав принял решение переехать. Он увез Ингу за двести километров, в глухое село Андреево, где о их прошлом не знал никто. В положенный срок Светлана и его новая жена разрешились от бремени мальчишками. Но, в отличие от крепенького сына Инги, ребенок Светланы появился на свет слабым, вялым, он с трудом брал грудь.
Шло время, и становилось все очевиднее, что малыш сильно отстает в развитии от своих сверстников.
— Это все из-за нее! Родная мать меня прокляла! — рыдала Светлана, качая на руках тихого младенца. — Когда я уходила от нее навсегда, она крикнула мне вслед, что мой ребенок родится уродцем, а я, такая же несчастная, буду никому не нужна!
— Света, родная, ну что за речи! Какой же он урод? Посмотри на него, вон какие у него глазки ясные, какая улыбка светлая! Пусть он не станет великим ученым, но он — наше счастье, наш тихий ангел, посланный в утешение.
Светлана назвала сына Ростиславом. Отчество он получил такое же, как и сын его отца, Дмитрий — Владиславович.
Молодая мать пробыла с сыном первые три года, а потом, не в силах больше выносить тяготы деревенской жизни и гнетущее чувство вины, уехала в город, устроилась там на работу и навещала ребенка от силы раз в месяц, откупаясь дорогими игрушками и сладостями. Инга пошла еще дальше — она укатила в областной центр якобы на курсы повышения квалификации и больше не вернулась. Вскоре Владислав получил от нее лаконичную телеграмму с просьбой о разводе. Мальчик остался на его попечении.
Ребята росли как родные братья. Дмитрий был смышленым и хитреньким, а Ростислав — настоящим божьим человеком, простодушным и кротким. Он мог бесконечно радоваться обычной конфете, ласковому слову, теплу печки.
Владислав, окончательно разуверившись в женской верности, больше и не помышлял о новом браке.
Однажды он возвращался домой с корзиной свежескошенной травы для кроликов. Подходя к своему дому, он заметил у калитки незнакомую женщину, которая о чем-то оживленно беседовала с Ростиславом. Мальчик, по своей доброй наивности, сиял улыбкой, что-то увлеченно рассказывая. Когда же незнакомка обернулась, Владиславу на мгновение стало дурно — лицо ее было страшно обезображено старыми шрамами и лишь отдаленно напоминало человеческое. Особенно жутко, почти сверхъестественно, выглядела застывшая, неизменная улыбка, не сходившая с ее губ. Позже он понял, что это было последствием тяжелейшей травмы.
— Доброго здоровья! — оправившись от первого шока, вежливо поздоровался он.
— Дабый вече, — кивнула в ответ незнакомка, и ее речь была невнятной, будто сквозь вату.
— Сынок, иди-ка, покорми ушастых, — протянул Владислав корзину Ростиславу, — попрощайся с тетей и беги исполнять свою работу.
Мальчик послушно попрощался и побежал к сараю. Владислав уже хотел последовать за ним, но заметил, что убогая гостья замерла на месте, не двигаясь с места. Ему стало не по себе от ее неподвижности.
— Вы откуда будете? — спросил он, стараясь говорить мягко.
— Ии онаыия, — прозвучал малопонятный ответ.
— Из монастыря, что ли? — догадался мужчина, и женщина радостно, по-детски, закивала своей изуродованной головой.
— Ы э унае эня, Ойя? — старательно, по слогам, произнесла она, прикрывая ладонью искривленный рот.
— Простите, я не расслышал?
— Эээня не унаё? Ойя! — странная посетительница полезла в свою холщовую котомку и с трудом извлекла оттуда потрепанный, видавший виды паспорт. Дрожащей рукой она протянула его Владиславу. Тот взял документ и, взглянув на пожелтевшую страницу, почувствовал, как земля уходит из-под ног. В паспорте значилось имя его бывшей жены — Маргариты.
— Маргарита?! — выдохнул он, не веря собственным глазам. — Да мы же… мы давно уже за упокой твоей души свечки ставим! Я слышал, ты погибла!
По глубоким шрамам на ее щеках побежали быстрые, соленые слезы.
— Аыва! Аыва! — крикнула она, с силой ударяя себя в грудь костлявым кулаком.
— Вижу, вижу, что жива. Проходи в избу, — Владислав сам не понимал, как у него поворачивается язык говорить, как этот изувеченный человек может быть той самой ослепительной, гордой красавицей, в которую он был когда-то так безумно влюблен.
Он усадил ее за стол, напоил чаем. Как могла, с помощью обрывочных слов и выразительных жестов, она поведала ему свою страшную историю. О том, как скиталась по свету в тщетных поисках их с дочерью, как однажды села в попутную машину с пьяным шофером и угодила в чудовищную аварию. После той аварии и пополз слух о ее гибели. Но она выжила, зацепившись за жизнь с каким-то звериным упорством. Врачи буквально собирали ее по частям, сшивая разорванные ткани. Половину из ее горького рассказа Владислав не понял, но смысл был ясен и без слов.
Он, в свою очередь, рассказал, что дочь их, Светлана, живет теперь в городе, неплохо устроилась, в замуж выходить не торопится. Когда речь зашла о внуках, Маргарита засуетилась, замахала руками, пытаясь объяснить, что она сразу, сердцем, узнала в тихом Ростиславе свою кровь, и что она уже просила у него прощения за все причиненное когда-то зло. Добрый мальчик, конечно, не понял и десятой доли ее сбивчивых слов, он просто улыбался ей своей светлой улыбкой и кивал, а она за что-то безмерно благодарила его, словно в его простодушии нашла свое последнее утешение и смысл.
Владислав выделил бывшей жене отдельную кровать в горнице, а сам устроился на ночь рядом с ребятами на теплой печи. Ночью, уже под самое утро, ему почудился какой-то шорох, но он, не придав значения, списал его на проделки старого кота.
Поднимался он всегда на заре. Увидев аккуратно заправленную, нетронутую постель, он удивился и вышел во двор. Дорога, убегавшая в предрассветный туман, была пустынна. Он в полном недоумении вернулся в дом, не понимая, как женщина, с трудом передвигавшая ноги, могла за короткую ночь преодолеть такое расстояние.
В горнице за столом уже сидел его сын, Дмитрий.
— Я слышал, как она ушла, пап. Всю ночь не мог сомкнуть глаз, уж очень страшное у нее лицо. Страшнее, чем в сказках про бабу-ягу. Почему она стала такой уродливой?
— Она перестала быть уродливой, сынок. Была ею, а теперь — нет, — тихо и задумчиво ответил отец. — Буди брата, будем завтракать.
И тут его взгляд упал на стол. На блюдце, что стояло посредине, лежало тонкое золотое обручальное кольцо, а в него была продета аккуратно свернутая в трубочку бумажка. Владислав развернул ее. На крошечном клочке было выведено всего одно-единственное слово, написанное корявым, неуверенным почерком, но с такой силой, что бумага едва не порвалась от нажима:
«ПРОСТИ»
И в тишине утреннего дома, в лучах восходящего солнца, это слово прозвучало громче любого крика, став и приговором, и отпущением, и тихим, окончательным прощанием со всеми бурями и ошибками прошлого. Оно висело в воздухе, наполняя его странным, щемящим миром, и Владислав понял, что долгий путь искупления, наконец, завершен. Он бережно сжал колечко в ладони, чувствуя, как вместе с ним уходит вся горечь прожитых лет, уступая место тихой, светлой печали и всепрощающему покою.
